Кстати: о снобизме

Нет, я конечно всегда это знал, но что-то вдруг неожиданно бросилось в глаза еще раз: только адвентисты в повседневной/бытовой речи автоматически проводят знак равенства между не-членами церкви (представителями других церквей) и неверующими (атеистами). Яркий пример есть вот тут.

Характерно, что в других церквях этого не наблюдается. Там используются другие обороты речи (от "приближающихся", "познающих" до "заблудших" и т.п.), но никто не называет других христиан неверующими только потому, что они что-то понимают иначе.

Это к вопросу, поднятому в предыдущем посте по поводу "истины": мы настолько уверены в том, что нам доверена вся(!) истина в одни руки, что всех остальных даже к верующим причислять как-то стремно. К сожалению, вместо "истина сделает вас свободными" мы видим, как истина делает нас снобами.

О невозможности свободы

Часть 2
(продолжение, начало здесь)

Итак, фундаментальная несовместимость между церковью и свободой обусловлена несколькими факторами, причем все они являются основополагающими – именно поэтому следует говорить о принципиальном противоречии, не обусловленном чьей-либо злой волей. К сожалению, именно по той же причине это противоречие не может быть устранено волей доброй. К таким факторам относятся: концепция истины, иерархическая система, идея о греховности сомнений и несогласия, связь между спасением и вероучением, и наконец, авторитеты. На самом деле, этих факторов, возможно, больше, но это то, что приходит на ум в первом приближении к вопросу.

Любая церковная система ценностей в основе своей покоится на концепции «истины». В разных религиозных учениях истиной считаются разные вещи (как правило тексты, реже – слова безусловного лидера), и степень жесткости этого понятия тоже различна. В некоторых церквях есть непреложный свод понятий, называемых истиной, другие же предлагают «искать» истину где бы то ни было. Есть и промежуточное положение – вероучительные системы, в которых вопрос об истине формально остается открытым, однако на деле духовный поиск достаточно строго ограничивается жесткими рамками «предыдущего света», что исключает пересмотр фундаментальных моментов церковной жизни и вероучения, независимо от того, насколько они обоснованы священными текстами.

Забегая вперед, надо сказать, что в роли священных текстов может выступать что угодно – от собственно Библии (Преданий Святых отцов, Корана, Бхагават-Гиты и т. д.) до более-менее современных источников (Книги Мормона у Святых последних дней и трудов Елены Уайт у адвентистов). Это создает массу интересных ситуаций с точки зрения духовных авторитетов, однако об этом будет сказано позже.

В любом случае, независимо от внешних проявлений, любое проявление религиозного сознания характеризуется жестким разграничением между истиной и заблуждением (ересью). Очень часто это разграничение принимает совершенно черно-белые формы, приводящие к стилю мышления «мы – они» и исключающие всякую возможность диалога между религиями, кроме, конечно, пропагандистской деятельности. В таком настроении ума все инакомыслящие воспринимаются если не как враги, то как люди, к которым познавший истину невольно относится с подозрением. На бытовом же уровне черно-белое мышление в стиле «истина – ересь» приводит к изоляции «познавших», снобизму и в конечном счете к тому, что можно назвать «сектаризацией» религиозного движения.

Здесь следует оговориться, что «сектаризации» в равной степени подвержены как традиционные религии, так и новые религиозные течения. Видимо, психологические выигрыши, которые получает человек, осознавая себя в качестве «познавшего», значительно перевешивают те потери в социальном отношении, которые он вынужден нести (разрыв с друзьями, иногда с родственниками и т. п.).

Привлекательность такого подхода с точки зрения самооценки человека сложно переоценить. Рано или поздно члены религиозной группы, в которой большое место занимает понятие «истины», проходят через стадию высокомерного или снисходительного отношения к «заблудшим» -- представителям других религий (а иногда и застревают на этой стадии), причем эта снисходительность чаще всего тем сильнее, чем выше положение религиозного лидера «заблуждающейся» церкви. В частности, протестанты очень часто презрительно отзываются о главе римских католиков, который, по их мнению не понимает очевидных вещей (признаков «истинного вероучения», изложенных в Библии), поддерживая таким образом собственную самооценку. При этом совершенно не принимается в расчет, что люди, находящиеся в соседней церкви говорят то же самое (вплоть до лексических оборотов!) о нас, считая себя носителями истинной веры, а всех остальных – еретиками: срабатывает мощная психологическая защита, обеспечивающая чувство безопасности и формирующая позитивное самовосприятие. Чем сильнее ощущается терапевтических эффект такого мировоззрения на личность, тем больше вероятности, что человек останется приверженцем «истинного» религиозного движения на долгое время.

Какое же отношение это имеет к свободе?

Общеизвестно, что разные люди воспринимают мир по-разному. Эта в целом очевидная истина была предметом длительных и интересных исследований, проводимых представителями самых разных дисциплин – от психологов до экономистов. Психологи вышли с несколькими идеями, суть которых состоит в следующем: наше восприятие окружающей реальности не является стопроцентно объективным и беспристрастным, мы смотрим на мир сквозь некие «очки», которые представляют собой совокупность прошлого опыта, воспитания, образования, культурного наследия и т.д. В отношении к внешнему миру формируется так называемая «индивидуальная система значений», а в отношении самого себя – «я-концепция».

Формирование индивидуальной системы значений, уникальной для каждого человека является источником непрекращающихся межличностных конфликтов как на бытовом, так и на международном уровне. Одновременно с этим, именно она делает каждого человека неповторимым и уникальным. Основной принцип работы индивидуальной системы значений заключается в том, что каждый человек на основании прошлого опыта, убеждений, воспитания и т. п. наделяет те или иные события, явления или концепции определенными значениями, или придает им тот или иной смысл.

Самым ярким примером таких процессов может служить отношение к событиям настоящего или прошлого, которые прямо или косвенно касаются человека. Так для кого-то самый известный заключенный нашей современности Михаил Ходорковский – борец за свободу, угнетаемый властями, а для кого-то – вор, похитивший миллионы.

Под влиянием механизмов индивидуального восприятия люди очень часто наделяют принципиально разными значениями одни и те же явления и события. Поэтому строго говоря, после любого утверждения (вплоть до самого, казалось бы, очевидного) следует делать оговорку – с чьей точки зрения это так или не так.

Имена эта особенность человеческого восприятия лежит в основе политического и социального плюрализма, толерантности и всех тех ценностей, которые присущи «цивилизованным» обществам. Другим известным термином, обозначающим работу индивидуальной системы значений в окружающем мире является «релятивизм» -- самое страшное ругательство в любой «истинно верующей» среде.

Характерно, что любые тоталитарные сообщества – от государственных до сектантских, стремятся в первую очередь подавить именно индивидуальное восприятие действительности в своих адептах. Основная цель воспитания в таких рамках – сформировать единую для всех систему значений, в которой одни и те же события и явления (а в общем смысле – информация) значат одно и то же для разных людей и оцениваются ими одинаково. Инакомыслие – прямой результат работы индивидуальной системы значений – подавляется.

Если тоталитарные политические образования пытаются подавить инакомыслие и сделать всех одинаковыми с помощью репрессивного аппарата, напрямую угрожающего жизни и благополучию людей, то религиозные организации делают это при помощи страха остракизма. Исключение из среды, дающей значительные психологические выигрыши и являющейся в определенной мере терапевтичной, помноженное на страх «вечной гибели», для многих людей становится очень болезненным.

Кстати, именно это объясняет, почему наиболее «утвержденными в истине» являются наименее интеллектуальные и независимые люди: чем сильнее человек нуждается в психологической поддержке, которую дает ему принадлежность к «избранным», тем сильнее он держится за свое положение в этой структуре, каким бы незавидным оно ни казалось посторонним наблюдателям. Именно это, к слову сказать, приводит к тому, что в главе церковных институций зачастую стоят далеко не самые блестящие представители homo sapiens.

Итак, во-первых церковь и свобода несовместимы потому, что сама концепция «истины», на которой построена любая религиозная сущность, обязательно предполагает единое понимание этой истины всеми членами религиозной организации. Ни в одной уважающей себя церкви не может быть такого понятия, как «индивидуальная истина», потому что истина для всех одна – иначе она перестает быть таковой, и это обрушит всю основу существования церкви как исключительного братства исключительных людей. Наличие «единой для всех» истины приводит к стремлению подавить естественный механизм формирования индивидуальной системы значений, работающий в каждом человеке и ограничению свободы мышления на манер тоталитарных обществ. Свободный духовный поиск не приветствуется, и исследования можно проводить только с перспективой получения заведомо «верных» результатов. (Последнее, конечно, особенно трагично для церковных учебных заведений, где интеллектуальное развитие подменяется апологетикой уже открытых истин).

Результатом этого становится духовный и психологический редукционизм, заставляющий людей вписываться в навязанные рамки под угрозой исключения и/или вечной смерти.

(Продолжение следует, если получится)

А ну его всё...

...сказали мы и решили отправиться в путешествие. Достало сидеть в холодной и грязной Москве, ждать визу, работать и вообще существовать здесь. В результате мы оказались в Нидерландах (где же еще?), и началось... :)

Два дня в Амстердаме, в общем-то ничего не делали -- гуляли по городу, смотрели на ну очень разношерстную толпу, ужинали в Трех сестрах, одним словом, развлекались. От соотечественников, кстати, ни спрятаться, ни скрыться -- их видно за версту, и даже беглый взгляд безошибочно определяет народ из России. Что это? Мы так и не поняли -- одеты вроде нормально, говорят не громче всех остальных, и вообще выглядят в целом адекватно... Но что-то неуловимое есть -- то ли в повадках, то ли в выражении лица (интересно, мы тоже так выделяемся?). Ну, и понты, конечно. Такие есть только у темнокожего населения, какое бы место оно ни населяло. "Вырвались", называется. Ну ничего, через несколько поколений это пройдет. Наши по крайней мере, наркотой не торгуют в квартале красных фонарей.

Типичная амстердамская улица -- узкая и красивая.

Потом Ян забрал нас в Зеландию (всегда было интересно, если есть Новая Зеландия, то где-то должна быть и "старая", правда ведь? Так вот она где оказалась -- на юго-западе Нидерландов). Это прибрежная провинция страны, курортная зона с заповедниками, островами и полями тюльпанов. К сожалению, в это время года тюльпаны уже срезаны (потому что для выращивания луковиц, которые, собственно, и продают в основном, цветы только мешают), так что насладиться зрелищем не удалось. Зато на полях было много зеленого лука. Можно только представить себе, какой стоит дух, когда его срезают.

Деревня, в которой живет Ян, и рядом с которой жили мы. Называется Ooltgensplaat (попробуйте прочитать -- отличное упражнение для дикции).

Надо сказать, что точно так же, как Москва -- не Россия, так и Амстердам -- не Голландия. Распространенное мнение о том, что "там" все можно -- начиная от травы и оканчивая разнузданным развратом, относится только к трем улицам в центре столицы, где действительно можно все, что угодно. На всей остальной территории страны наркотики запрещены, и в целом жизнь идет весьма патриархальная. Например, в деревне, рядом с которой мы жили, по воскресеньям все буквально вымирает, потому как население -- не то лютеране, не то кальвинисты, и только попробуй вытряхнуть половичок в день покоя! Да и в самом Амстердаме никто вам не предложит наркотиков, если сами не попросите. А вот если попросите -- то сколько угодно. Думаю, что считается, что все люди взрослые и сами понимают, чего делают, а запретный плод всегда слаще, как известно.


На следующий день мы отправились на лодке по озеру Ijsselmeer. Несмотря на то, что оно сообщается с Северным морем, на дворе было +28. Соответственно, мы сгорели (сочетание солнца, отражающегося от воды и чистого неба дает поразительный эффект). А еще на следующий день -- поехали совсем на юг, на границу с Бельгией, бродить по пляжу в районе Oosterscheldekering, самому большому участку Delta works, защищающих весь юг страны от наводнений. По правде говоря, что даже нас, людей, в общем, далеких от инженерной мысли, поразили масштабы дамб и шлюзов, построенных там. Да и вообще -- использование каждого квадратного метра земли в Нидерландах не перестает удивлять. Чего стоят одни взлетно-посадочные полосы в Скипхоле, под которыми проходят автомагистрали!

Delta works -- жизненно необходимое чудо инженерной мысли, учитывая, что бóльшая часть Нидерландов расположена ниже уровня моря.

Сочетание отличной погоды, отсутствия необходимости что-либо делать и приятного общения привело к тому, что через четыре дня нам решительно не хотелось никуда возвращаться. К тому же прогноз погоды из Москвы был как всегда полон оптимизма.

Это, конечно, знаменитые амстердамские каналы.

Но деваться было некуда. Переночевали в аэропорту и на следующий вечер были в родных пенатах. Приехав домой, мы конечно первым делом перерыли интернет в поисках возможности уехать поработать в Нидерланды хотя бы на время, пока ждем кенгуриную визу (ну сколько можно уже!). Ничего реального не нашлось, а нелегалами ехать влом -- не молодые мы уже для таких телодвижений. Но было очень классно.

Весь центр Амстердама именно такой -- пряничные домики на воде. Некоторые из них заметно покосились, потому что стоят на сваях.

О том, что было

Молочный брат молочную сестру
щипает за молочное предплечье,
да так, что остается желтячок, -
помарка масла на молочном супе,
нечеткое родимое пятно,
единое на весь состав детсада.

Кто наших лет, тот нам молочный брат:
мы вскормлены одной молочной кухней.
О чем ты, Саш, какая "Пепси-кола".
Какая Родина, какое, ты чего.

Линор Горалик

О жизни

В чашечке молоко, в блюдечке пастила. Эх, найти бы толкового апостола, обменять у него послания на деяния...

Линор Горалик

Об Австралии

Один американец решил написать книгу о самых известных храмах мира. Он купил билет на самолет до Орландо, запланировав проехать по всей Америке с юга на север.

В первый же день, когда он стоял посреди храма, делая фотографии, ему на глвза попался золотой телефон на стене, под которым висела табличка "10.000 долларов за звонок".

Заинтригованный американец спросил священника, стоявшего неподалеку, зачем тут этот телефон. Священник ответил, что это прямая линия с Раем, и что за десять тысяч долларов можно поговорить с Богом. Американец поблагодарил его и пошел своей дорогой.

Следующей остановкой была Атланта. Там, в очень большом соборе, он снова увидел золотой телефон с такой же табличкой. Он поинтересовался у стоящей рядом монахини, не тот ли это телефон, что он видел в Орландо. Она ответила ему, что это -- прямая линия с Раем, и что за десять тысяч он мог поговорить с Богом. "Хорошо, спасибо", -- сказал американец.

Потом он посетил Индианаполис, Вашингтон, Филадельфию, Бостон и Нью-Йорк. В каждой церкви он видел такой же телефон с табличкой.

Уезжая из Вермонта, американец решил посетить Австралию, чтобы узнать, есть ли в тамошних церквях такие телефоны.

Прибыв в Австралию, он зашел в первую же попавшуюся церковь, и на стене увидел все тот же золотой телефон, однако на этот раз табличка внизу гласила: "40 центов за звонок".

Удивленный американец спросил священника: "Святой отец, я объехал всю Америку и видел такие золотые телефоны во многих церквях. Мне говорили, что это прямая связь с Раем, но там за звонок берут 10.000 долларов. Почему же здесь это так дешево?"

Священник улыбнулся и ответил: "Сын мой, ты же в Австралии! Это местный звонок".

О невозможности свободы

Сегодня слушал на Эхе программу с Теодором Шаниным и вдруг неожиданно смог сформулировать для себя то, что на самом деле отличало Шанинку от всех остальных мест в этом мире, и то, чего мы не замечали, пока учились там, как рыба не замечает воды, в которой она находится, пока ее оттуда не вытащить. Это воздух свободы. Помимо всех прочих заслуг, за которые Теодора носят на руках в Школе, помимо всего того, за что он отмечен каким-то жутко престижным орденом Британской Короны за вклад в российское образование, невозможно спорить с одним: он создал в своем университете уникальную атмосферу свободы, в которой, наверное, только и возможно настоящее образование в полном смысле этого слова – не «передача информации из конспекта преподавателя в конспекты студентов, минуя головы тех и других», а настоящее обучение, вернее, учеба. (Кстати, цитата в кавычках очень точно характеризует образовательную модель, которой только и смогло добиться заведение, некогда подведомственное ее автору).

Принцип академической свободы, выдвинутый Теодором для своего вуза, гласил следующее (не дословно, но суть такова): университет не вмешивается в деятельность факультета, факультет не вмешивается в деятельность кафедр, а кафедра не вмешивается в деятельность отдельных преподавателей. То есть, если взять начало и конец этой цепочки, то никто в стенах учебного заведения не имеет права указывать преподавателю, что именно ему говорить на лекциях. Только он сам может определять трактовку своего предмета.

Причем, тогда, в Шанинке, это было (или во всяком случае, казалось) до такой степени естественным и органичным, что в первом прочтении даже не вызвало никаких особых эмоций. Было непонятно, чего они так носятся с этой своей свободой, делов-то… Хотя на самом деле сложно представить себе более революционной и крамольной идеи, и в первую очередь – для учебного заведения. Как это кафедра не вмешивается в деятельность преподавателя?! Как можно не контролировать то, что звучит в аудиториях? А вдруг там ахинея страшенная читается, подрывающая основы всего и вся? (На ум автоматически приходят известные события в одной из христианских церквей в 80-82 гг. прошлого века, а также ненавязчивые «посещения» лекций деканом после «сигнала» от одного из студентов о том, что преподавательница терпимо относится к идее развода). В принципе непонятно, как может существовать такое учебное заведение – без руля и ветрил.

А на поверку оказалось, что именно этот принцип, положенный в основу образовательного (нет, все-таки учебного, или скорее учащего) процесса, породил совершенно поразительную атмосферу свободы и самовыражения, в которой только и возможна была настоящая учеба. Вот это и было самым уникальным и ценным, что Шанин(ка) давал(а) своим студентам (и преподавателям, я подозреваю, тоже).

Теперь, задним числом, просто поразительно, что раньше это не осознавалось так остро. Фактически, только сейчас вспоминается очень четко это ощущение: переходишь через ворота, и даже дышится по-другому. Возвращаешься обратно в город – и ты снова под крышкой. Wake up, Neo. Matrix has you. (Кстати, может быть поэтому Матрица и была так популярна среди шанинских студентов – та самая, а не последующие придурошные сиквелы).

И вот такие все пропитанные воздухом свободы мы ехали «на места», вернее «на место», чтобы это дело нести в массы. То, что из этого ничего не могло получиться в принципе, было для нас неочевидно – и это довольно странно. Наверное причиной было именно отсутствие осознания специфичности шанинской атмосферы и ее настоящих отличий от всего остального. А самым странным было собственно то, что мы так долго продержались – именно там, где мы пытались эту свободу воспроизвести. Ибо нет двух более противоположных понятий, чем свобода и церковь.

Когда я об этом говорю, я имею ввиду не то, что церковь и свобода трудно совмещаются между собой, я не говорю о том, что церковь ограничивает свободу, подавляет там что-то в ком-то и т. д. Я говорю о том, что церковь и свобода – понятия несовместимые, как горячий снег. Причем, происходит это не потому, что кто-то так решил, и церковь такой стала. Это заложено в самой природе церкви как таковой – в самой ее основе, в принципе. Это настолько естественно, что сложно даже сказать, хорошо это или плохо. Более того, отсутствие свободы в церкви точно так же не замечается изнутри, как свобода в Шанинке не замечалась, пока мы находились там. Только теперь, когда я некоторое время в равной степени удален как от одного, так и от другого, можно взглянуть как на свободу, так и на ее отсутствие со стороны, непредвзято.

(Продолжение следует, кажется)