Monday, April 02, 2007

О жизни

В чашечке молоко, в блюдечке пастила. Эх, найти бы толкового апостола, обменять у него послания на деяния...

Линор Горалик

Monday, March 12, 2007

Об Австралии

Один американец решил написать книгу о самых известных храмах мира. Он купил билет на самолет до Орландо, запланировав проехать по всей Америке с юга на север.

В первый же день, когда он стоял посреди храма, делая фотографии, ему на глвза попался золотой телефон на стене, под которым висела табличка "10.000 долларов за звонок".

Заинтригованный американец спросил священника, стоявшего неподалеку, зачем тут этот телефон. Священник ответил, что это прямая линия с Раем, и что за десять тысяч долларов можно поговорить с Богом. Американец поблагодарил его и пошел своей дорогой.

Следующей остановкой была Атланта. Там, в очень большом соборе, он снова увидел золотой телефон с такой же табличкой. Он поинтересовался у стоящей рядом монахини, не тот ли это телефон, что он видел в Орландо. Она ответила ему, что это -- прямая линия с Раем, и что за десять тысяч он мог поговорить с Богом. "Хорошо, спасибо", -- сказал американец.

Потом он посетил Индианаполис, Вашингтон, Филадельфию, Бостон и Нью-Йорк. В каждой церкви он видел такой же телефон с табличкой.

Уезжая из Вермонта, американец решил посетить Австралию, чтобы узнать, есть ли в тамошних церквях такие телефоны.

Прибыв в Австралию, он зашел в первую же попавшуюся церковь, и на стене увидел все тот же золотой телефон, однако на этот раз табличка внизу гласила: "40 центов за звонок".

Удивленный американец спросил священника: "Святой отец, я объехал всю Америку и видел такие золотые телефоны во многих церквях. Мне говорили, что это прямая связь с Раем, но там за звонок берут 10.000 долларов. Почему же здесь это так дешево?"

Священник улыбнулся и ответил: "Сын мой, ты же в Австралии! Это местный звонок".

Wednesday, March 07, 2007

О невозможности свободы

Сегодня слушал на Эхе программу с Теодором Шаниным и вдруг неожиданно смог сформулировать для себя то, что на самом деле отличало Шанинку от всех остальных мест в этом мире, и то, чего мы не замечали, пока учились там, как рыба не замечает воды, в которой она находится, пока ее оттуда не вытащить. Это воздух свободы. Помимо всех прочих заслуг, за которые Теодора носят на руках в Школе, помимо всего того, за что он отмечен каким-то жутко престижным орденом Британской Короны за вклад в российское образование, невозможно спорить с одним: он создал в своем университете уникальную атмосферу свободы, в которой, наверное, только и возможно настоящее образование в полном смысле этого слова – не «передача информации из конспекта преподавателя в конспекты студентов, минуя головы тех и других», а настоящее обучение, вернее, учеба. (Кстати, цитата в кавычках очень точно характеризует образовательную модель, которой только и смогло добиться заведение, некогда подведомственное ее автору).

Принцип академической свободы, выдвинутый Теодором для своего вуза, гласил следующее (не дословно, но суть такова): университет не вмешивается в деятельность факультета, факультет не вмешивается в деятельность кафедр, а кафедра не вмешивается в деятельность отдельных преподавателей. То есть, если взять начало и конец этой цепочки, то никто в стенах учебного заведения не имеет права указывать преподавателю, что именно ему говорить на лекциях. Только он сам может определять трактовку своего предмета.

Причем, тогда, в Шанинке, это было (или во всяком случае, казалось) до такой степени естественным и органичным, что в первом прочтении даже не вызвало никаких особых эмоций. Было непонятно, чего они так носятся с этой своей свободой, делов-то… Хотя на самом деле сложно представить себе более революционной и крамольной идеи, и в первую очередь – для учебного заведения. Как это кафедра не вмешивается в деятельность преподавателя?! Как можно не контролировать то, что звучит в аудиториях? А вдруг там ахинея страшенная читается, подрывающая основы всего и вся? (На ум автоматически приходят известные события в одной из христианских церквей в 80-82 гг. прошлого века, а также ненавязчивые «посещения» лекций деканом после «сигнала» от одного из студентов о том, что преподавательница терпимо относится к идее развода). В принципе непонятно, как может существовать такое учебное заведение – без руля и ветрил.

А на поверку оказалось, что именно этот принцип, положенный в основу образовательного (нет, все-таки учебного, или скорее учащего) процесса, породил совершенно поразительную атмосферу свободы и самовыражения, в которой только и возможна была настоящая учеба. Вот это и было самым уникальным и ценным, что Шанин(ка) давал(а) своим студентам (и преподавателям, я подозреваю, тоже).

Теперь, задним числом, просто поразительно, что раньше это не осознавалось так остро. Фактически, только сейчас вспоминается очень четко это ощущение: переходишь через ворота, и даже дышится по-другому. Возвращаешься обратно в город – и ты снова под крышкой. Wake up, Neo. Matrix has you. (Кстати, может быть поэтому Матрица и была так популярна среди шанинских студентов – та самая, а не последующие придурошные сиквелы).

И вот такие все пропитанные воздухом свободы мы ехали «на места», вернее «на место», чтобы это дело нести в массы. То, что из этого ничего не могло получиться в принципе, было для нас неочевидно – и это довольно странно. Наверное причиной было именно отсутствие осознания специфичности шанинской атмосферы и ее настоящих отличий от всего остального. А самым странным было собственно то, что мы так долго продержались – именно там, где мы пытались эту свободу воспроизвести. Ибо нет двух более противоположных понятий, чем свобода и церковь.

Когда я об этом говорю, я имею ввиду не то, что церковь и свобода трудно совмещаются между собой, я не говорю о том, что церковь ограничивает свободу, подавляет там что-то в ком-то и т. д. Я говорю о том, что церковь и свобода – понятия несовместимые, как горячий снег. Причем, происходит это не потому, что кто-то так решил, и церковь такой стала. Это заложено в самой природе церкви как таковой – в самой ее основе, в принципе. Это настолько естественно, что сложно даже сказать, хорошо это или плохо. Более того, отсутствие свободы в церкви точно так же не замечается изнутри, как свобода в Шанинке не замечалась, пока мы находились там. Только теперь, когда я некоторое время в равной степени удален как от одного, так и от другого, можно взглянуть как на свободу, так и на ее отсутствие со стороны, непредвзято.

(Продолжение следует, кажется)

Tuesday, February 27, 2007

Об адвентизме для нового поколения

По многочисленным просьбам трудящихся было решено выложить переведенные куски книги Стивена Дейли "Адвентизм для нового поколения". Кто не спрятался, я не виноват, слабонервных просят отвернуться... ну и так далее. Все остальным, кто не подвержен головокружениям, предлагается проследовать сюда.

Friday, February 16, 2007

О психологии

Жил-был один маленький мальчик. Он жил в теплой, любящей, очень внимательной семье, в красивом маленьком доме из красного кирпича с белыми наличниками. Мальчик был совершенно счастлив. У него были красивые книжки, яркие игрушки, хорошие оценки, он любил ходить в школу, друзья очень его ценили, у него еще не начались поллюции, – словом, ничто не омрачало его жизнь. Единственной проблемой мальчика был подвал.

В красивом маленьком доме, где жила семья мальчика, был небольшой подвал. Вернее даже – подпол. Неглубокий, сухой, хорошо освещаемый электрическими лампочками, бетонированный, без мышей. Семья держала там некоторые старые вещи, картошку, инструменты, летом – санки, зимой – велосипеды. Спускаться туда было всего десять ступенек, и папа периодически, примерно в неделю раза два, туда ходил за всякой мелочью. Но вот мальчика этот подвал смущал чрезвычайно. Ну то есть мучил. Мальчик невыносимо этого подвала боялся, чудовищно. Он не то что не мог войти внутрь – он боялся даже стоять возле открытой двери. Даже проходить мимо закрытой двери он боялся. Мальчик, к сожалению, был из такой типичной интеллигентской семьи, то есть агностик, и поэтому не мог найти себе утешения даже в молитве об исчезновении подвала навсегда. В общем, кончилось тем, что мальчик вообще отказался выходить во двор, потому что там подвал.

Родители мальчика, до сих пор пытавшиеся то игнорировать проблему подвала, то как-то решать ее доморощенными методами, иногда довольно неуклюжими, наконец, переполошились как следует и привели мальчику детского психолога. Психолога называли настоящим волшебником, и всегда упоминали какую-то историю про маленькую девочку, которая спала два года коматозным сном после смерти мамы, а он поцеловал ее в губы и она проснулась, и потом отец хотел даже с ним судиться за домогательство, но это было как-то совсем неуместно. Словом, детский психолог был гений и даже вполне волшебник, и он пришел спасти мальчика, который уже, вопреки гендерным стереотипам, месяц сидел в заточении в своем красном замке и не мог выйти наружу, а только хирел и смотрел в окошко.

На двенадцатой сессии психолог нашел корень проблемы в одной неудачной колыбельной, вернее, в одной песне из советского фильма про войну, которую мама пела мальчику в качестве колыбельной, потому что мелодия была протяжная. С этого момента все пошло немножко легче, и через два месяца психолог вывел мальчика за руку на улицу и держал его за плечи, пока трясущийся мальчик просто стоял на травке, выставив ладонь в направлении подвала и закрывая от ужаса глаза. Мама рыдала за балконной дверью, а психолог делал ей страшное лицо, чтобы она не разрушала гештальт, и поэтому она рыдала очень тихо.

Еще через месяц мальчик и психолог обошли круг по двору, правда, не приближаясь к подвалу, а еще через три дня мальчик прошел тем же маршрутом сам, а психолог только стоял в стороне и говорил: я тут, я тут, я тут. К началу сентября мальчик уже спокойно совершенно стоял перед дверью подвала – правда, запертой, – но некоторое время спустя и перед открытой тоже, и вот наступил день, когда уже ясно было, что мальчика надо перевести в режим поддерживающей терапии на всякий случай, потому что в целом проблема подвала решена и мальчик при желании даже может в него спуститься безо всяких проблем вообще.

И вот в один прекрасный день мальчик вызвался сходить в подвал за картошкой, прямо сам вызвался, мол, что мне стоит, и все очень умилились и дали мальчику такую железную корзинку из двух колец и множества петелек, и он прямо встал со стула и вышел из дома и пошел в подвал. Вся семья волновалась и смотрела на мальчика в безумном умилении сквозь балконную дверь – как мальчик с сеткой спустился с крылечка, отпер дверь в подвал, зажег в нем свет и начал спускаться по лестнице.

И никогда не вернулся.

Линор Горалик

"Сказки для неврастеников"

Thursday, February 15, 2007

Snow in Moscow!



Although snow in Moscow in winter is not exactly a rare thing to see, we're having lots of it these days! Something went obviously wrong with the nature and after almost two months of Russia winter with little or no snow whatsoever, all city is buried under tons and tons of it!

Anyway, this is the view from my window this morning. There's a whole lot of the pictures in my Flickr Photo Album.

Wednesday, January 17, 2007

О конце света и добрых делах

Какие интересные формы принимает порой эсхатология. Традиционно она связана с ожиданием чего-то нового и лучшего. Именно ожидание Царства Небесного помогает людям справляться с жизненными пакостями: здесь плохо и трудно – «там» будет хорошо. Не зря говорят – «луший мир».

Забавно, что тот же самый эвфемизм используется и для обозначения физической смерти, и выражение «отправиться в лучший мир» имеет совершенно определенный смысл, который невозможно ни с чем спутать. Видимо, это не случайно: ожидание «лучшего мира» «там» помогает справляться со страхом смерти «здесь». Так люди пытаются подсластить себе пилюлю, которую неизбежно каждому из нас придется выпить – рано или поздно.

Однако, сам по себе факт неизбежности смерти отнюдь не гарантирует попадания именно в «лучший» мир – ибо решительно во всех религиях ему существует весьма незавидная альтернатива. В некоторых случаях это сравнительно мягкий вариант, связанный с бесконечным перерождением вплоть до достижения совершенства, а в других – максимально жесткая перспектива вечных мучений и т. п. Но в любом случае, неизвестность собственной участи после смерти является главной и основной интригой любого религиозного сознания, на котором строится вся религия, независимо от ее внешней аттрибутики и ярлыков. Именно здесь открываются безграничные просторы для страха, попыток самосовершенствования и бесконечных манипуляций.

В эсхатологическом религиозном сознании, существует парадоксальное смешение позитивного ожидания вечного блаженства со страхом и перспективной возможной потери всего – и навсегда. Человек вынужден всю жизнь терпеть состояние неопределенности, которое, являясь несомненно мучительным само по себе, служит тем эмоциональным топливом, которым подпитывается любое религиозное действие.

Вероятно, именно поэтому христианское сознание с одинаковой яростью осуждает всякую попытку прибиться к одному из берегов этой бурной реки – излишняя уверенность в спасении осуждается как самонадеянность, а уверенность в том, что игра проиграна – как грех отчаяния. Реальная же причиниа такого отношения, кроется в том, что человек, лишенный этой энергии неопределенности, превращающей его в маятник, качающися между надеждой и страхом, становится для религии бесполезным. Религиозное усилие теряет всякий смысл как в случае полной уверенности в спасении, так и в случае асолютной убежденности в обратном.

Средством для поддержания чувства неопределенности, необходимой для достаточной религиозной активности, является осознание греховности и возможность спасения. При этом, религии приходится тщательно соблюдать балланс – ибо перегиб в любую сторону неизбежно приведет к выходу из состояния неопределенности, и истощению религиозной энергии. Именно поэтому «мы уже спасены – но еще греховны», «нас ожидают райские обители, но мы можем все потерять». Такие парадоксальные заявления – неотъемлемая часть любой религии, и невозможность их рационального толкования воспринимается не как недостаток религиозного сознания, а как достоинство «инакости» такого типа мышления.

Несмотря на общую сбалансированность концепций греховности – спасения, некоторые религиозные направления находятся ближе к одному полюсу шкалы, а другие – к другому. В религиозном мире это часто определяется как консервативность/либеральность религиозного мировоззрения. Консерваторы традиционно делают акцент на греховность, и таким образом перспектива вечной погибели выглядит в их мировоззрении более отчетливой, а либералы проповедуют «почти безусловное» спасение, акцентируя внимание паствы на положительных моментах эсхатологии.

Противоречия между консерваторами и либералами не закончатся никогда, потому что существующее между ними взаимное напряжение питает религиозной энергией общину точно так же, как неуверенность отдельного верующего становится источником его личной религиозной активности. Разница здесь состоит лишь в том, что в пределах психики отдельно взятого человека существует масса дополнительных ограничений – например, попытка «заработать» спасение, таким образом гарантировав себе место на небесах и избавившись от неопределенности, считается едва ли не более греховной, чем беспричинная уверенность в том, что земная жизнь окончится благополучно.

Однако, если проследить за мировоззрением консерваторов и либералов более внимательно, обнаруживаются еще более интересные закономерности. Так, чем сильнее выражен акцент на человеческой греховности (чем меньше шансов отводится человеку для того, чтобы избежать вечных мук), тем более эсхатологичным становится религиозное сознание. Причина этого проста: чем острее осознание собственной греховности, тем сильнее и мучительнее ощущение неопределенности и тем труднее становится ждать окончательного приговора. В крайних случаях такие эмоциональные страдания могут приводить даже к суицидальным попыткам. Именно средством защиты верующих от массовых суицидов служит концепция ужасной греховности самоубийства, вынуждающая их терпеть мучительную неопределенность.

Таким образом, между степенью консервативности религиозного сознания и эсхатологичностью существует прямая зависимость. Чем острее человек чувствует собственную греховность (чем меньше шансов спастись), тем сильнее хочется, чтобы земная история окончилась поскорее.

Примерно такая же зависимость наблюдается и в сфере миссионерской деятельности, которая у консервативных христиан чаще всего приобретает облик «свидетельства». Цель в данном случае ставится простая – возвестить истину как можно большему количеству людей, чтобы они сделали свой выбор здесь и сейчас. Объекты такой миссионерской деятельности ставятся в безвыходное положение: либо принять на себя то же состояние мучительной неопределенности, характерное для религиозного сознания, либо отмахнуться от него, призвав на помощь мощную психзащиту.

Какими бы разными ни были эти два результата миссионерской деятельности на первый взгляд, сознанием религиозного человека они воспринимаются одинаково положительно. В случае принятия «возвещения», верующий чувствует, что сделал доброе дело, немного приближаясь к светлому – оптимистичному полюсу эсхатологической неопределенности и на некоторое время получая передышку от связанного с ней дискомфорта. В случае же отвержения вести верующего защищает от чувства провала сознание выполненного долга: истина была возвещена, человек принял решение, став таким образом точно таким же кандидатом на вечную гибель, что и сам верующий, правда с гораздо большими шансами.

Другими словами, основным результатом миссонерской деятельности являются психологические выигрыши, которые в любом случае стократно оправдывают приложенные усилия, даже тогда, когда результат оказывается отрицательным. Объект миссионерства так или иначе оказывается связанным с верующим: либо через принятие возвещения – в результате чего он служит постоянным напоминанием о соврешенном добром деле, облегчающим негатив неопределенности, либо через отвержение вести – тогда ему придется сопровождать верующего в вечную погибель, потому что весть услышана, решение принято, участь предрешена. Это ведь только те, кто не слышал, не подлежат суду, а на миру и смерть красна.

К сожалению, на место собственно миссионерской деятельности в данном контексте могут становиться любые «добрые дела»: помощь неимущим, забота о ближних и т.д.


И именно это сводит к нулю возможности осуществления христианами социальной работы.

Burgess Hill, январь 2007